Пустыни Средней Азии безбрежны. Одни — песок и дюны, а другие — просто горы и пыль — бесконечные миля за милей, и повсюду только забивающая легкие пыль. Это места, где нет ничего, — огромные, унылые, пустые пространства.
Это обширное бесплодное пространство покрывает более 60 процентов топографии Средней Азии и не ограничивается только физическим миром; это также характеристика и духовного ландшафта. Пилигрим, путешествующий по Средней Азии, будет проходить эти места неуверенной походкой, и ему всегда будет легко и просто потеряться.
Представьте себе прохождение через такое страшное место. А теперь вспомните, что это путешествие, в котором нет карт, и вы не имеете ясного понятия о том, как же выглядит пункт вашего назначения. Если этот образ вызвал холодок по спине, то, возможно, вы почувствуете сострадание к провалам и ошибкам пилигримов, которые, как и я, часто терялись в этом духовном пустыре.
Ужасающий образ путника, безнадежно потерянного в просторах, где нет ни единой тропинки, поможет нам оценить факт, насколько пилигримы нуждаются в указателях на пути. Если бы мы только могли найти такую отметку, — за это смело можно отдать все, чем мы владеем на земле, включая все наши безделушки и традиции, которые мы привезли из дома.
Или представьте себе разношерстную команду уставших, жаждущих пилигримов, блуждающих по той же самой пустыне. И не смотря на то, что они начали путешествие полные надежды и обетований, сейчас они безнадежно потеряны и отчаянно нуждаются хоть в каком-нибудь знаке.
В древние времена пилигримы, торговцы и владельцы караванов по всему древнему Шелковому Пути полагались на специальную навигационную систему, идеальную для них — огненные башни-маяки.
Эти огромные сооружения были построены по приказу и по доброте разных местных властителей, чьи города располагались на главных путях караванов.
Эти огненные маяки, были построены из крепкого, обожженного солнцем кирпича, и поэтому могли достигать небес. Идея состояла с том, чтобы взметнуть огромные факелы так высоко, чтобы по их свету можно было определять направление в лишенной всяких очертаний пустыне.
Одна из таких кирпичных башен богато украшена, и до сих пор стоит в древнем городе караванов — Бухаре в Узбекистане. За несколько монет ищущий приключений пилигрим может, подставляя себя ветру, взобраться по внутренней лестнице на парапет, где пять раз в день призывают мусульман на молитву. Элегантный силуэт башни возвышается на более, чем 45 метров. Говорят, что ночью огненная башня Бухары видна на сотни миль!
Без нашего ведома в самом начале этого прекрасного путешествия великий и благосклонный Правитель уже установил эти огненные башни на нашем пути. По какой-то причине для Него важно, чтобы мы смогли найти путь. Горящие знаки, которые Он разместил, помогут нам отыскать путь к объекту нашего путешествия, даже в самых плохих условиях. А какие условия могут быть для пилигрима хуже глубоко впечатанного культурного невежества и духовной гордыни?
Благодаря своей внушительной высоте может показаться, что эти впечатляющие факелы в ночном небе будет видны любому путешественнику, но это не всегда так. Иногда бывает очень трудно увидеть вещи, которые мы видеть не хотим.
Возможно, будет лучше, если я в деталях опишу одну из таких башен, которую я обнаружил на моем пути.
Вызов в ночи
Предполагаю, что сейчас вы сказали бы, что я добрался до своего личного камня — указателя. Теперь я был абсолютно уверен, что не знаю ничего о национальной церкви. По крайней мере, то, как она должна выглядеть в Средней Азии. Это было абсолютно выше моего понимания. Я был вынужден признать, что так ни разу не видел чего-либо, что можно было бы классифицировать, как национальное. И хуже всего то, что я даже не представлял себе, где искать.
Для некоторых людей, возможно, трудно представить, какое это было отталкивающее место, но попытайтесь представить себе его. Я потратил огромные суммы денег чужих людей. Моя семья проехала пол мира, чтобы я мог быть миссионером. А вместо этого я вынужден признать, что не знаю ничего. Ноль. Для меня это был унизительный момент, который я бы с радостью оставил лишь для себя.
Примерно в это же время кое-что еще появилось на горизонте. В начале оно было маленьким и едва заметным, но потом выросло и стало огромной огненной башней. Факелы, пылающие в небесах — их свет полностью обнаружил мое невежество. Слава Богу, они также высветили кое-что еще, гораздо более важное. В их свете я начал видеть тех, кто должен знать, на что похожа национальная церковь.
Этот небесный знак впервые появился в поле моего зрения, когда я был у моих друзей. Аким Джан и его жена Рина в то время проходили свои трудности. Это трудности, возможно, участь всех, кто решается быть первопроходцем в деле насаждения церквей среди своего собственного народа. Требуется тяжелый труд, чтобы пасти драгоценные души, которые оставили ислам, чтобы найти убежище в Исе, как в своей башне спасения. Аким Джан и Рина в сложных обстоятельствах поливали своими жизнями это трудное место. В большинстве случаев их наградой был резкий отпор. Они знали — их Господин предупреждал, что именно так будет, но это знание не облегчало происходящего.
Однажды я отправился к Аким Джану и Рине с надеждой, что смогу дать им хороший совет, и хоть как-то помочь в их ситуации. Со временем, однако, я осознал, что именно я получил в тот день хороший совет. Оглядываясь назад, я вижу, что я получил гораздо более ценный совет, чем дал в тот вечер.
Вечер перешел в глубокую ночь, а я продолжал слушать этих простых слуг Божьих, пока они выливали свое разочарование и гнев. Причинами, по большей части, можно назвать те же вещи, которые ранят церковных лидеров и дома — сплетни, непрощение, клевета за спиной и тому подобное. Как человек, бывавший в этой роли раньше, я мог бы помочь им справиться с этой болью. Но они также столкнулись с болью, которую большинство пилигримов никогда не узнают. В дополнение к нормальным церковным проблемам, они вынуждены были справляться с греховным отношением миссионеров.
Можете быть уверены, большинство миссионеров, которых я знаю, настоящие святые. Я действительно так считаю. И только некоторые из них совершали сколько-нибудь серьезные грехи. Но именно такие незаметные вещи, как духовная гордыня, становятся причиной того, что многие миссионеры-пилигримы полностью теряют ориентиры. Я говорю о том виде духовной гордости, который вырабатывается за годы учебы и подготовки к миссионерству. Этот вид делает нас медленными, чтобы слушать, и очень скорыми на раздачу советов. Эта гордыня заставляет нашу голову чваниться от знаний даже тогда, когда сердце высыхает от недостатка благодати. Это наш косвенный враг, и особенно трудно его заметить, когда он застрял в чьем-то собственном глазу.
Но в ту ночь, по Божьей благодати, кто-то начал вытаскивать бревно из моего. Слепота начала проходить, когда я слушал, как мои друзья говорили, что они видели, когда мы, миссионеры, потакали этому едва уловимому греху. Я слышал о боли, которую мы так часто причиняем тем самым людям, о которых, говорим, что любим.
Обычно такие неудобоваримые вещи никогда не открываются гостям в Средней Азии, где гостеприимство и уважение так важны. Однако во время разговора в тот вечер я мог сказать, что что-то беспокоило моего друга, но Аким Джан не говорил что. Я решил прозондировать почву.
«Что-то беспокоит тебя, Аким», — сказал я. «Что это? Ты знаешь, что мы можем поговорить обо всем».
Один взгляд на него — и я понял, что задел за живое, но в соответствии со своей культурой, он остался непроницаем. Я аккуратно надавил еще. После долгого уговаривания, он, в конце концов, ответил: «Да, ты не захочешь это знать».
Мои нервы были на пределе, а тело ныло каждой костью, после шестичасового переезда на такси до дома Аким Джана, и даже это непроизвольное высвобождение не помогало. Я надавил еще, настаивая: «Нет, захочу. Я, на самом деле, хочу знать твое мнение».
Когда Аким Джан начал говорить, его тон не был сердитым, а выражения не были злыми. Однако его слова звучали с уверенностью человека, который много размышлял о предмете нашей беседы.
«С миссионерами всегда трудно работать, — сказал он, — Они относятся к нам без должного уважения». Он говорил о себе и своей жене. «Иногда они спрашивают наше мнение, но они, на самом деле, не хотят знать, что мы действительно думаем. Они просто хотят, чтобы мы соглашались с их идеями и планами».
Я сосредоточенно слушал, а он продолжал: «И такое происходит со всеми нами», — сказал он, давая понять, что говорит и о других среднеазиатских лидерах церквей. «Несколько раз мы были честны и сказали то, что на самом деле думали. Но наше мнение не учли. Эти миссионеры по-прежнему делают то, что хотят они».
До того, как он закончил говорить, я стал обдумывать свой ответ: «Конечно, такие вещи происходят время от времени, — думал я. — Мы все люди, брат».
В дополнение, я не оставил незамеченным его вежливый тон, когда он говорил «эти миссионеры». Я знал, что он старается быть вежливым. Но так как я тоже один из «этих миссионеров», я почувствовал себя оскорбленным.
Я продолжал говорить Аким Джану, что даже если какие-то миссионеры и причинили ему боль в прошлом, это не норма. Возможно, есть непрощение в его сердце, с которым надо разобраться?
Откровенно говоря, я был немного разочарован в Аким Джане. Обычно он проявлял себя очень зрелым верующим. Почему же сегодня он вел себя совсем по-другому?
Он ответил мне с той же уверенностью, бросая простой вызов: «Сам выясни. Спроси тех, кого я упомянул. Посмотри, что они ответят. Если ты сможешь убедить их открыто поговорить с тобой об этом».
То, как он поставил акцент на слово «если», напомнило мне, что в культуре Средней Азии почетным друзьям оказывается самое высокое уважение. Бывает очень трудно получить искреннее мнение друга, если он думает, что тем самым ранит ваши чувства. И тем не менее, вызов Аким Джана взволновал меня, и я должен был сам проверить. Я был уверен, что докажу его неправоту.
Болезненные ответы на множество вопросов
Итак, я начал задавать вопросы. Кучу вопросов. Это продолжалось несколько следующих месяцев. Я выяснял, исследовал. Возможно, своими поисками истины я смутил некоторых из моих среднеазиатских друзей. Их мировоззрение говорит, что некоторые вещи лучше оставлять не высказанными. Но я добивался, чтобы все выходило наружу. К моему стыду, я обнаружил, что Аким Джан был прав.
Каждый среднеазиатский лидер, с которым я разговаривал, эхом повторял его оценку. И конечно, в разговоре они были очень вежливы и не говорили прямо. Это их культура. В каждом случае, после нескольких кругов вокруг вопроса, они все соглашались, что большинство миссионеров не хотят знать, что думают местные верующие. Эта болезненная истина жалила, как скорпион в ступню, — снова и снова. Как мне снять это обвинение? Сколько раз лично я был виновен?
Я начал понимать, что обычно ценил свое мнение гораздо более, чем почитал мудрость, которая шла от тех, кто прожил всю жизнь в Средней Азии. Более того, когда я, случалось, отказывался от советов этих зрелых мужей Божьих, я демонстрировал недостаток уважения к ним лично. Досадно.
Проблеск знака, который что-то должен был до меня донести, был так болезнен! Я должен был или признать это за мираж, или последовать, как за знаком с небес. Я выбрал последнее. Мои представления о миссиях и служении медленно начали меняться.
Я осознал, что либо я буду продвигать свою собственную повестку дня, используя для этого то огромное уважение, которое мне, как миссионеру, оказывается, либо я буду использовать уважение для идей, которые возникают в национальной среде. Я мог предложить годы опыта и изучения Библии как ресурс для местного лидерства, или я могу использовать их дары в качестве ресурсов для самого себя. Но я не буду делать ни того, ни другого.
До сего момента я пропускал значение слова «коренной». Я никак не мог увидеть, что это способ мышления, который я как иностранец никогда не смогу до конца понять. Поэтому я начал задавать больше вопросов, чем давал ответов. Я начал доверять местным лидерам больше, а себе и другим миссионерам меньше.
Когда боль от удаления бревна из моего глаза прошла, я в нетерпении начал исследовать горизонт, чтобы найти другие огненные башни. Я обнаружил чрезвычайно драгоценный знак, и не хочу упустить другие, которые, может быть, будут продолжать направлять меня в путешествии.
Без сомнения, поздний вызов Аким Джана вырос до самого важного пункта в навигации по моему паломничеству. Он показал мне множество мест, где я блуждал. Его свет пролился на многие вещи, в которых я раньше был уверен, и указал мне новое, незнакомое направление.
Там, где в прошлом я думал, что знаю так много, теперь у меня были одни вопросы. Я просто не знал, как находить цель, которую так сильно хотел достигнуть — национальную церковь в Средней Азии. Но теперь я осознал, что так же как и божественные факелы в ночном небе, будут люди, которые смогут указать путь, которые откроют мне свои секреты, если я задам правильные вопросы и начну действительно слушать.
Так же как и любое другое паломничество, это путешествие начало учить меня о самом себе, возможно, более, чем я когда-либо учил других.
Когда я начал ходить этим новым путем, произошло кое-что еще. Впервые я захотел признать, что я не эксперт по делам религии, а всего лишь пилигрим. Не больше, не меньше. Я не знал всего, и, наконец-то, не чувствовал, что должен.
Длинная тень Лавана
Одна из вещей, которую пилигримы любят делать в дороге — это рассказывать истории. Обычно они рассказывают о таких же людях, как они сами. Истории, полные посвящения и веры, тяжелого труда и опасности, трудностей и благословений.
Возможно, вы знакомы с одной из самых моих любимых. В ней много персонажей, но самый запоминающийся, и я бы сказал, самый неприятный из всех, бедуин по имени Лаван.
Если это имя вам ничего не сказало, то, я уверен, вы вспомните главного героя этой истории, бедного странствующего пилигрима Иакова. Он — центр, вокруг которого закручена вся эта история. Но неведомый большинству, тесть-махинатор Иакова преподает нам некоторые уроки.
Пропуская двух жен и двух наложниц, стадо овец и кучу детей, сюжет развивается примерно так: могущественный человек по имени Лаван видит в беспомощном Иакове источник, который он может использовать для себя. Старший мужчина искусно манипулирует событиями так, чтобы выдавить все до последней капли из молодого. Личные амбиции ослепили Лавана, и он не мог видеть Божьего предназначения для своего зятя. Эта история идеально показывает, как сильный использует слабого, и пилигримы не должны забывать этот образ.
Несколько лет назад я встретил в Средней Азии другого Иакова, но я не скажу, кто был его Лаваном. Этот Иаков тоже был молод, одарован и ярок. Ранее в далеке от дома он закончил семинарию, изучал теологию, и вернулся домой готовый к служению.
Этот среднеазиатский Иаков нашел свою Рахиль (слава Богу, в этой истории не было Лии), которая в свою очередь было выдающимся евангелистом. Учитывая их духовность, когда они еще не были женаты, каждый ожидал чудес от этой молодой пары.
Прежде, чем свадебные колокольчики перестали звонить, разные миссионеры уже активно конкурировали друг с другом за право использовать объединенные дары этой пары. Иаков мог быть очень полезен в любом миссионерском офисе, а дар благовестника Рахиль мог быть благословением где угодно.
Одержавшим победу покупателем стал пилигрим, который насадил маленькую церковь, но теперь уже собирался двигаться дальше. На скорую руку было решено поставить Иакова пастором. Это должен был быть завершающий момент миссионерских усилий по насаждению церкви — жезл от покидающего поле миссионера передается одарованному местному лидеру, который будет продолжать работу.
Когда бы динамичный иностранный миссионер ни отвечал за церковь, там всегда уже готовые ресурсы в виде организационных расходов или открытые кошельки краткосрочных пилигримов. Но как только за дело берется местный человек, такой как Иаков, денег становится так же мало, как и тени в степи. К тому же, пилигрим, который уезжал, имел харизматическую индивидуальность, которая притягивала людей, как источник свежей воды. Иаков, тоже отзывчивый и дружелюбный, никогда не смог бы соответствовать его размеру. Хуже всего то, что, по-видимому, никто не удосужился спросить Иакова и Рахиль об их видении служения. На самом ли деле они чувствуют, что призваны быть пасторами этой церкви?
Вся история усложняется. В то время, пока Иаков полностью занят строительством этой небольшой церкви, его дар администратора также очень востребован. И поскольку его сердце также велико, как и его дар, он очень часто видел, что выполняет поручения других. Одному миссионеру он был нужен, чтобы сделать визы для своих друзей, другой мог попросить помощи в планировании какого-нибудь проекта. Каждый раз, когда требовалась помощь опытного и исполнительного администратора, звонил телефон Иакова. В один день он занимался делами паствы, которая было ему поручена, а на следующий он занимался организацией приезда команды. Ни в одном из этих моментов нет ничего плохого, кроме того, что ни одно из этих начинаний не исходило из сердца Иакова.
И вот наш рассказ становится трагическим, с поражением и сильным горем. Так как жезл, который был передан Иакову и Рахили не был их видением, церковь скоро закрылась. Кажется, так происходит всегда, когда кто-то пытается превращать чужие мечты в реальность, особенно, если за счет самого себя.
Похоже, что мы, пилигримы, обычно не спрашиваем местных лидеров об их видении, потому что слишком заняты, обдумывая свое. Мы нашли, что легче использовать их, как средство для достижения своих планов, чем помогать им развивать свои собственные.
Это очень опасная почва для пилигрима, так как, начав использовать усердных местных верующих, как дешевую рабсилу для постройки наших святынь, мы перестаем отличаться от ничтожного Лавана, которого мы встретили в начале нашего рассказа. Иногда я боюсь, что неосознанно мы привыкли использовать людей, как в наших религиозных структурах дома, где достижения важнее отношений. Для искреннего пилигрима должно быть очевидным, что, используя людей, не построишь общину.
Вам, возможно, интересно, что же произошло с Иаковом и Рахилью. После того, как их церковь была закрыта, мельница слухов стала взбивать масло домыслов. Некоторые пилигримы искали тайные грехи, которые пара, должно быть, скрывала. Другие считали, что они были просто ленивы. Но хуже всего был безобразный ярлык, о котором шептались по всему городу, что они — неудачники.
Возможно, Иаков и Рахиль провалились, но в чем? В превращении чужих мечтаний в действительность? Вместо этого, не должны ли мы были спросить: кто провалил их? Кто провалил их, поступая почти, как Лаван, используя их, а не обадривая следовать своему собственному призванию?
Слава Богу, на сухом воздухе Средней Азии большинство ран заживают быстрее. Иаков и Рахиль вскоре снова окрепли, чтобы делать то, о чем немногие пока только рассуждают. Они переехали в нетронутый район и начали все снова, посчитав, что лучше быть пионерами, чем еле тащиться по чьему-то чужому пути.
Пока еще рано говорить о результатах, так как эта смелая пара призвана обрабатывать одну из самых сложных почв. Но у меня есть ощущение, что их новое служение будет плодоносным, потому что они, в конце концов, последовали своему призыву. И чтобы это получилось, им следует держаться подальше от длинной тени Лавана, чтобы никто, кроме Бога не мог их использовать.
Похороны
Нам всем нужны дни, когда мы можем просто прогуливаться, как будто ничто важное не требует нашего внимания. Или, по крайней мере, ничего более важного, чем хороший друг. В такие моменты Азия открывает свои спрятанные сокровища.
В такой, не имеющий никаких планов, день, я умудрился случайно столкнуться с одним моим другом. Саид был пастырем одной маленькой группы верующих в городе настолько близком к краю света, что многие вряд ли в нем побывают. Его усилия в этом городе заработали уважение всех, кто его знал. В дополнение ко всему он работал на полную ставку школьного учителя и нес обязанности мужа и отца. У Саида несомненно было достаточно дел, но в соответствии со своей культурой, он никогда не был на столько занят, чтобы не уделить время гостю.
Как всегда, он пригласил меня в дом, тепло обнял и немедленно поставил воду для чая. Несмотря на то, что мы только встретились, я почувствовал, что Саид был расстроен. Его голос был мягче, чем обычно, глаза были обращены к окну и смотрели куда-то вдаль. Это не было его обычным поведением.
Где-то за пятой чашкой чая Саид сказал, что его отец в больнице. Как раз за день до моего приезда доктора сказали, что у него прогрессирующая стадия рака. Помимо чуда, о котором они все молились, надежды на выздоровление почти не было.
Теперь я понял, почему мой друг был так необычно тих. Последующую неделю я наблюдал, как развивались события, которые открыли мне новый культурный аспект. Это стало еще одним знаком с небес в моем путешествии.
Саид собирался перевезти отца домой, чтобы лучше позаботиться о нем. Он хотел читать отцу Библию без ежедневного противостояния со стороны мусульманского персонала больницы. Отец не был верующим, но, кажется, становился все ближе к вере в Ису как в Спасителя.
На следующее утро Саид пригласил меня пройтись. Как только мы вышли из дома, он положил свою руку в мою. В Средней Азии это знак крепких братских уз, но я все еще не преодолел своей внутренней реакции на то, чтобы держаться с другим мужчиной за руки. И снова я должен был сделать гигантский межкультурный скачок, и прогуливаться рука в руку с Саидом на виду у всех соседей, постоянно напоминая себе, что я в его мире, а не своем.
Проходя по грязным улицам, Саид открыл глубокую личную просьбу: «На тот случай, если отец не сможет выкарабкаться, смог бы ты позвать несколько братьев?» Саид хотел, чтобы я обратился к братьям по всему региону, потому что он знал, что его семье потребуется огромная помощь. Смерть — это тот случай, когда ислам напрягает свою мышцу.
Когда в Средней Азии кто-нибудь умирает, исламская община берет на себя все заботы о похоронах. Это значит, что старшие члены семьи и некоторые лидеры из мечети берут на себя всю организацию. Должны быть соблюдены традиционные похоронные обряды и специальные древние практики, и только специальным людям доверяется их проведение. Но мой друг не этого хотел для своего отца.
Саид, конечно, надеялся, что Бог каким-то образом спасет отца от смерти. И Он спас, но не так, как Саид ожидал. Когда рак уже был на последней стадии, это был изнуренный, но теперь уже бывший мусульманин. В мире со своей семьей и с Богом отец Саида перешел в жизнь вечную.
Но смерть отца поставила Саида лицом к лицу с серьезной дилеммой. Вот уже пять лет все знали его, как последователя Исы, и поэтому хорошо известного предателя Ислама. Не было никакой надежды, что мечеть возьмется за эти похороны.
В Средней Азии смерть может быть «рискованным делом» для тех, кто обратился к Исе как к Спасителю. Сразу возникает много колючих вопросов. Кто похоронит вас? И где они это сделают? Как вас похоронят надлежащим образом без людей из мечети? Кто те люди, которые постоянно хоронят людей? Эти вопросы очень весомы в культуре, которая чтит своих предков.
Похороны — немалое дело в этой части мира. Нужна целая команда, чтобы похоронить человека правильно. Несколько человек требуется для того, чтобы помыть и приготовить тело к ритуалам. Также нужно несколько мужчин, чтобы выкопать могилу и еще несколько женщин, чтобы готовить еду. И все это должно быть сделано за следующий после смерти день.
Поэтому похороны тех немногих верующих, которые умерли, были полностью под контролем их мусульманских семей. Семьи и мечеть полностью проводили похороны в строгом соблюдении исламских традиций. Мусульманской общине пришлось много потрудиться, пытаясь скрыть вечную реальность жизни этих верующих.
Странно, но я никогда не слышал, чтобы кто-то из миссионеров терял сон от вопроса похорон. На самом деле, я не знаю, чтобы мы, миссионеры, много об этом думали вообще. Я знаю, что я не думал. Может быть, поэтому пилигримам нужен кто-то, чтобы построить эти факелы, которые освещают небо нашего путешествия?
В то время, как многие из нас, миссионеров, немного размышляли о похоронах, это делали некоторые из наших местных братьев и сестер. Однажды я стал спрашивать об этом всех вокруг, и выяснилось, что они точно знали, что надо делать. Как только стало известно о смерти отца Саида, то сразу живое, дышащее, заботливое Тело пришло в движение. Более сорока верующих из четырех разных городов приехали, чтобы помочь.
Мужчины взяли с собой лопаты и рабочую одежду, и никто не говорил им, как надо копать правильную яму. Одна община из другого города послала денег, чтобы покрыть расходы на еду для двухсот гостей, которые будут за столами в течении трех дней. Одна группа женщин привезла с собой кучу дополнительных блюд, потому что ни одна семья не в состоянии столько приготовить.
Все это было частью обычных обязанностей мечети, но этот раз все было сделано Телом Христа. Оно действовало, как община. И, поверьте мне, мусульмане вокруг заметили это.
Это был первый случай, когда молодая национальная церковь смогла похоронить человека без вмешательства со стороны толпы из мечети, и верующие использовали этот момент, чтобы показать вечный свет. Саид напевал грустную песню над телом своего отца. Но на этот раз читали из книги Иова, а не из Корана. Мужчины протянули свои руки надо могилой и предали душу вечности, но на этот раз все было во имя Того, Кто сидит по правую руку трона Бога, а не Мухаммеда.
Прежде, чем похороны подошли к концу, четверо мусульман изъявили желание оставить Ислам и последовать за Исой, о котором они слышали. Вероятнее всего, это произошло, потому что они услышали о Нем так, как никогда не слышали раньше. Никто ни проповедовал, ни давал брошюрок. Мусульманская община наблюдала, как другая община веры заботилась сама о себе. Это было огромным свидетельством для их культуры.

Из книги Джима Дэниэлса
«В поисках национальной церкви»